Часто думается о книгах, оставленных в Москве и на Украине — теперь даже больше о тех, что в  Запорожье, чем о московских. Запорожские книги — это вся моя детская жизнь, и юность, и вообще всё. Я даже запах их до сих пор помню — и что в восьмитомнике Конан Дойля не хватало второго тома, который мама дала почитать подруге, а та его так и не вернула. Мама очень расстраивалась, но попросить книгу назад ей было неловко. И темно-синий переплет Стивенсона помню — "Ферно ли я подобрала мотив? То ли это, что вы мне швистели? Я мисс Грант, прокурорская дочка. Вы, мне сдается, Дэвид Бэлфур" — и ярко-голубой двенадцатитомник Марка Твена, "Алло, Центральная," —  выдохнула она и повесила голову, я обожала Твена, и сатиру, все эти "Как я редактировал сельскохозяйственную газету" и "Таинственного Незнакомца", и гекльберри-финновское "мне стало так плохо, что я чуть не свалился с дерева" — до сих пор считаю эту строчку одной из лучших когда-либо прочитанных, врезалась в память навеки, и, конечно, оливковый Фенимор Купер, тяжеленные тома до шестисот и больше страниц, там еще были потрясающие иллюстрации с Натти Бампо и ирокезами — Доре? — нет, вот иллюстратора уже не помню, и любимый коричневый Гоголь с выпуклыми силуэтами макабрических помещиков на форзаце, и темно-зеленый Лесков с Воительницей...

- Нельзя ли блажь оставить! И песенкою нас весёлой позабавить?©

"Что же до научного аппарата — вместе с описанием источников и указателями комментарий занимает несколько десятков страниц (сам текст — 820), по большей части он столь же необязателен [sic! - Е.Ч.], как украинско-русский перевод <...>" 

— вот так, в изысканной и непринужденной манере, легким росчерком пера, некая г-жа Булкина разрешила все лингвистические трудности, неизбежно возникавшие у архивистов, источниковедов и переводчиков при издании двуязычных текстов. Ну что ж, стоит порадоваться за "легкость необыкновенную", с каковой г-жа Булкина решает все текстологические вопросы — в том числе, связанные с тем, какой научно-справочный аппарат следует считать "избыточным", а какой нет. 

Г-жа Булкина не любит "украинского поэтического кино". По всей видимости, этот факт и заставляет г-жу Булкину писать всякую маловразумительную унылую хуйню высокохудожественные статьи, красиво называя их "пристрастными рецензиями". 

"Да, я не люблю Довженко," — брезгливо морщась, томно шепчет смело и открыто заявляет г-жа Булкина. 

"Я не дурак," — кагбе говорит нам г-жа Булкина вслед за римским поэтом-эпиграмматистом Марциалом, — я умею много гитик". А вы, текстологи-переводчики, идите и убейтесь веником со своим суржиком переводом с украинского на русский, потому как ну что вы можете понимать в задушевности иных тонких предпочтений. Леваки вы все, одно слово. А г-жа Булкина не любит леваков. И готова даже потратить пять минут своего драгоценного времени, чтобы сообщить им (т.е. вам всем) об этом.

Браво, г-жа Булкина. В следующий раз обязательно спрошу вашего совета, когда буду переводить украинские тексты на русский.

О том, как всё было и что из этого вышло

Вчерашний день запомнится, наверное, тем, что он получился каким-то неимоверно длинным и насыщенным: Фицуильям колледж — конференция — путь обратно — прогулки — прогулки — концерт в часовне св. Иоанна — дорога домой.

Путь к Фицуильям колледжу выдался неблизкий; колледж расположен в северной части Кембриджа, и  для того, чтобы до него добраться, нужно либо сесть на автобус (чего я обычно никогда не делаю, так как везде хожу пешком), либо пройти всю Хиллз роуд, пересечь центр города, обогнув Торговую площадь слева, Магдаленов мост, затем снова повернуть налево, чуть в сторону от Хантингтон роуд, и долго петлять живописными улочками, пока, наконец, не очутишься сначала около Черчилль колледжа, а буквально через минуту достигнешь конечного пункта — колледжа Фицуильяма.

Когда я прибыла на место, регистрация на конференцию была уже в самом разгаре: везде слышалась русская, украинская, белорусская, польская и разная другая славянская речь. Конференция — вернее, Европейский конгресс "Europe: Crisis and Renewal" ("Европа: Кризис и Обновление") начался накануне, 5 апреля, и участники все еще прибывали. Мне выдали программу (моя панель называлась "Identities and Cultural Perspectives in Evolution"/"Идентичность и культурные перспективы в развитии"), и я стала готовиться к выступлению.

Пунктиром

Свершилось: выступила.

Надискутировались всласть — устала ужасно. Был неимоверно длинный день.

Подробности последуют.

I shall never be friends again with roses©

Борхес в своем эссе о Суинберне обращает внимание на его поэтическую яркость и непревзойденность при внешне ничем не примечательной биографии: 

Любой из биографов Суинберна сетует на скудость его биографии. "Всего только жизнь и смерть — как мало", —  кажется, в один голос говорят все. Они забывают сокровища его ума: ясность воображения и тонкую музыку речи.

Все так; суинберновская биографическая кажущаяся незаметность очень в духе викторианства — времени, давшем и Теслу, и Дарвина, и прерафаэлитов. Эпоха была и так избыточна своим планом выражения: стоит ли удивляться, что болезненная, будто слегка искривленная, изысканная скоропись суинберновских стихов всегда была направлена вовне, а не внутрь — причем это касается даже его политических манифестов.

Суинберн прожил по-видимому нервную несчастливую жизнь, и горечь его жизненного опыта ничуть не меньше, чем у современных ему французских "проклятых поэтов": музыкальность его стихов по-прежнему очаровывает. Видимо, это и было его искуплением за все жизненные скорби.

Nothings and triviality

Поздравляю свалившись: кубарем скатилась сегодня вечером с лестницы. Ощущения, должна сказать, непередаваемые — острых углов, как выяснилось, много не бывает. Ну, правда, все закончилось относительно удачно — ссадины на ногах и красивый синяк во весь локоть, который уже начал ощутимо багроветь.

А вот потому что нечего спешить. 

Поспешишь — викторианский дом насмешишь, ага.

***

Из-за работы над статьей не было времени запостить кое-что интересное. Постараюсь наверстать в ближайшее время. 

Пусть будет вместо анонса.

В продолжение темы

Как, однако ж, тяжко перевести свою нетленку собственный уже написанный текст на английский для конференции, черт побери!.. Мне кажется, с предыдущим было как-то полегче, что ли. А тут с боем дается буквально каждое слово — опять неуклюже, тяжеловесно, местами еще и непроизносимо.

Надеюсь, впрочем, завтра уже добить доклад окончательно (в хорошем смысле).

Патетическое: Довженко в Кембридже

Наконец-то свершилось то, о чем так долго говорили большевики: "Дневники" Довженко в Кембридже. Будет теперь что честному народу на грядущей конференции показать — тем более, что и доклад посвящен им же.

Благодать.

Веселится и ликует весь народ.

Ретрофутуристическое: супрематизм и астрономия XIX в.

В блоге, посвященном sci-fi и ретрофутуризму, увидела прекрасное — сопоставление рисунков из книги по астрономии 1838 г. и супрематических штудий Малевича. Получилось весьма наглядно.

Сделаю-ка для себя перевод этой записи.

Супрематические планетарные изображения из 1837 г. 

Джон Ф. Птак

Иногда будущее может настичь нас в самых неожиданных местах — но случается и так, что образы из прошлого совершенно непреднамеренно являют образ будущего, как если бы современный зритель вдруг оглянулся назад. Мне кажется, наглядым примером для этого может послужить история научной иллюстрации.

"Небесное зерцало, или Чудеса Планетарной Системы" Томаса Дика, труд, впервые опубликованный в издательстве Харпер энд бразерс в Нью-Йорке в 1838 г., является в этом смысле одним из ярких проявлений подобных вспышек "будущего в прошлом". То, что мы видим на страницах этой книги, которая стала в свое время настольным руководством для многих известных астрономов (в том числе и Э. Э. Барнарда) — прекрасные в своей простоте иллюстрации объектов, которые сравниваются по величине. Полученный результат вызывает в памяти супрематические арт-объекты, которые возникнут и станут актуальными в мировом искусстве лишь 75 лет спустя:

В гоголевский день рождения, помимо всего прочего, думается о его удивительном (и хочется написать "экзистенциальном", да удержусь — не в тему совсем) одиночестве. Друг Пушкина и всего литературного Петербурга, он, кажется, так и остался навсегда замкнутым и немного неловким полтавчанином, очень украинским для пышной сиятельной столицы — и, наверное, уже очень русским не только для своей тихой, мечтательной, набожной и скромной матери, но и для родных Сорочинцев.

Ни Чичиков, ни Хлестаков, ни майор Ковалев, ни Поприщин не были бы возможны без Хомы Брута, Панночки и Басаврюка.

А темной южной запорожской ночью, когда носятся в воздухе летучие мыши, задевая по лицу иногда мягкими крыльями, а над Хортицей висит ярко-желтая луна, приходит на ум "яка-нибудь страховинна казочка", в которой запорожец продал душу нечистому, а теперь мается и бродит по свету, потому что близится ночь расплаты — и тут уж без Гоголя никак.