Dance when you're perfectly free

По пятницам у нас занятия на Парк Сайд, а после них мы идем в Cambridge University Graduate Union, что на Милл Лэйн. Путь на занятия занимает полчаса, потом больше часа – сами танцы, шассе, шассе, поворот, шассе, шассе, быстрый спин, пожалуйста, поменяйте партнеров; квикстеп, румба, ча и вальс. Наш учитель Пол в Блэкпуле на танцевальных соревнованиях, и его заменяет невысокий пухловатый человек с короткими ручками и ножками, в брюках не по росту, видом напоминающий типичного советского бюрократа из мультиков или программы “Фитиль”. Впечатление, впрочем, оказывается обманчивым: человечек – великолепный танцор, один из лучших в Кембридже. Его движения безукоризненно-точны, он никогда не ошибается, помогая неловким партнершам-ученицам не оступаться.

И всё-таки он мне не нравится. Не нравится его оживленность, кстати, совсем не наигранная, не нравится стремительная манера показать сложный элемент, повторив его быстро и будто бы “вскользь” – всё сбивает с толку, всё “не то”. С детства помню за собой: не усвоила что-то сразу – потом “наскоком” взять уже не получится, и на освоение уйдет гораздо больше времени, чем нужно. А это жаль, а это злит. И только как всегда спокойный Л. проговаривает неизменно: “Ну и ничего. Не сейчас, так позже. Вся неделя впереди – успеется, усвоишь”.

Вижу, что человечек вызывает у остальной группы то же глухое недовольство. То и дело слышу шепот: “Ну и куда он так спешит?”, “я еще не успел повторить это”, “я снова запуталась с последним поворотом” и проч. Впрочем, публика молодая и на ошибках не замороченная – пыхтят, повторяют. Особенно старается один парень – тщательно причесанный, он, в отличие от многих, всегда приходит со сменкой, в которой пара настоящих лаковых танцевальных туфель, в неизменной черной рубашке и брюках. Вот уж для кого занятия – полное погружение в предмет. Парень учится самозабвенно, пылко, страстно, и, пожалуй, он и правда лучший в нашей группе (мы в среднем классе – не новички, но еще и не “продвинутые”, хотя молодой человек выглядит гораздо лучше даже самых усердных из нас). Но после занятий он подходит к нам с Л. (Л. посещает занятия в средней группе со мной, хотя ему это и не нужно: он уже давно среди “продвинутых”) и тихо, но горячо жалуется: “Вы знаете, я всё понимаю, он, конечно, профессионал, но откуда столько самолюбования? Пол себе никогда такого не позволяет!” Мы в целом соглашаемся.

Идем на Милл Лэйн в танцевальный клуб. 

 Негоже обуздывать пытливый ум.

О Сологубе и цензуре

Сегодня день рождения Федора Сологуба, которого я считаю одним из самых лучших русских писателей Fin de siècle. Он занимает довольно странное место в русской литературе — остро-сатирический талант, с одной стороны, роднит его с Гоголем и Салтыковым-Щедриным, а болезненная изломанность, хрупкость и вместе манкость его прозы и поэзии выдает в нем настоящего декадента, со всем хорошим и плохим, что есть в искусстве пышного европейского Der Untergang; собственно, и сам Сологуб видел в своём творчестве два полюса  — "лирический" и "иронический", и неизвестно ещё, какой был для него важнее. Ясно, что Сологуб не смог отряхнуть тяжкий сон житейского сомненья, который привиделся еще его старшему современнику Владимиру Соловьеву. Отсюда и Недотыкомка, и передоновщина, мелким бесом выкатившаяся из его романа в реальную жизнь.

Но вместе с этим вспоминается и другое. Когда-то много лет назад, в частной архивной беседе с очень уважаемой мною коллегой я услышала, что издатели сологубовского наследия в очередной раз столкнулись с серьезной проблемой: публиковать ли его частную корреспонденцию, дневники и записные книжки в полном объеме или... или что? Вопрос вышел совсем не праздный. Сологуб был явно не из тех писателей, которые оставляют memorabilia, пусть даже и самого интимного свойства, в надежде на то, что это будет прочитано потомками. Поэтому его дневники и записные книжки — это абсолютно личные бумаги, явно не рассчитанные на внимание широкой общественности.

Hail, happy March, whose foot on earth
Rings as the blast of martial mirth. ©

Ну вот и весна. Первая здесь, в Кембридже.

Кингз колледж и Кроличья История Вверх Дном

В связи с сегодняшним днем рождения человека, без которого мир по ту сторону кроличьей норы нами был бы просто не узнан, я вспомнила свою Великую Нелепую Кроличью Историю Вверх Дном, которая произошла со мной около ворот Кингз колледжа.

Пусть она будет и тут.
...Невоможно было не задержаться в часовне Кингз колледжа, откуда каждый год идет трансляция Рождественских гимнов на всю Британию – снова любовались тюдоровыми витражами неслыханной красоты, диковинными геральдическими животными на гербах, высокими сводами легкого узорчатого нефа, 

а когда вышли из дверей на лужайку к воротам, оказалось, что они уже заперты. За нами неторопливо шла группа туристов – несколько китайцев и чехов. Мы вместе потоптались около закрытых ворот и решили обойти Кингз с другой стороны. Двинулись к северному выходу – закрыт и он: паренек-китаец предложил пролезть через прутья решетки; остановились в раздумье. Л. как-то удивительно кстати вспомнил, что по старой традиции хмельные студенты в старину обычно перелезали через ограду. «Не всегда, впрочем, успешно», – подумав, добавил он. Один из туристов дернул головой. Решили оставить этот вариант на крайний случай.

Nothings and triviality: криптокубофутуристическое

Вчера на улице. Две девицы, прекрасные собой, одна из них восторженно выкрикивает: "Ояебу! Ояебу!" 

Сразу подумалось об этом и, конечно, об этом, вычитанном где-нибудь здесь или, к примеру, здесь.

Воистину,

Современная проза все более сближается со стихом, а стих, со своей стороны, часто пользуется прозаическим и разговорным языком, – так намечается некая новая единая форма! ©

Ah, broken is the golden bowl! the spirit flown forever! ©

Всё-таки в декадансе эстетика пышного замысловатого макабра достигла своего пика – иначе откуда бы современному стимпанкеру черпать вдохновение в переосмыслении Fin de siècle.

Культ гибельной, разрушительной красоты – вот мгновение назад были и сладость черт, и розовые ланиты, и локон, и пена кружев, и под маской было звездно, а через миг тлен, нежить, La Poupée diabolique. 

Яркий тому пример – вилла Д'Аннунцио Il Vittoriale, манкий дворец, вернее, ларец, в котором намешаны равно сокровища и побрякушки, вертеп и склеп, средоточие красивых и абсолютно бесполезных вещей. Но к чему тут, право, полезность, ведь мы не об этом.

О "Белой ленте" Ханеке

Я, наконец, посмотрела "Белую ленту" Ханеке – удовольствие было, прямо скажем, не из легких: фильм шел на немецком с английскими субтитрами (белыми буквами на черно-белом фоне, что раздражало). В итоге, конец фильма оставил чувство – нет, не выполненного долга (это не к искусству), а завершенной трудной работы.

Проще всего углядеть в фильме Ханеке попытку показать и объяснить, а, вернее, вскрыть причины и истоки зарождающегося в Германии нацизма, о котором режиссер решил поведать в форме притчи: в сущности, именно об этом с разной степенью талантливости говорят практически все посмотревшие фильм, лишь варьируя формулировки. Вот самая типичная из них: "Мы так никогда и не узнаем, кто совершил эти злодеяния в деревне, но всем нам [они – это почему-то всегда "все мы"] ясно, что это сделали дети в отместку за лицемерие, лживость и жестокость взрослых, и при этом дети сами незаметно превратились в палачей и будущих фашистов". Что и говорить, выглядит убедительно, но с одной оговоркой: Ханеке не был бы великим режиссером – ну, может, просто хорошим, но не великим – если бы действительно напрямую увязал всё происходящее в его фильме с исторической реальностью произошедшей цивилизационной катастрофы 30-40х годов ХХ века.

Снова кукольное

Сегодня пространство нанесло принесло прекрасное в катастрофических количествах: им оказались весьма, надо признать, неказистые плюшевые куклы известных философов. То есть, захотели вы, к примеру, перечесть Kritik der reinen Vernunft или Die Welt als Wille und Vorstellung – ан пожалуйте, а уж под боком и сами авторы. И на душе покойно, и сердце радуется.

И обсудить прочитанное заодно завсегда есть с кем.

...Впрочем, с куклою Ницше обсуждать Рождение трагедии, Веселую науку или Генеалогию морали лично я не решилась бы – загрызут-с. 

Интересно, что означенный философ представлен сразу в двух версиях – рыже-блондинистой (Die blonde Bestie?) и темноволосой. Взгляд у первой куклы одновременно немного затуманенный и снисходительный, а у второй блуждающе-яростный. Видимо, поэтому, вторая и стоит в три раза дороже первой. 

***

Сегодня же в университетской библиотеке искала одну статью Гиппиус в Весах, и первое, на что наткнулась, было La Poupée diabolique, французское издание её Чортовой куклы.

Ежели и дальше всё пойдет такими темпами, я уверую в переселение душ дождусь-таки, что лиловые миры хлынут в моё сердце: изумительных кукол, по крайней мере, точно не счесть.

Встречи в архиве

Недавно в ФБ попалась ссылка на публикацию Н. Плотникова в НЛО, сделанную им еще в 2011 г. Посвящена она была текстологическому анализу издания ПСС Густава Шпета, осуществляемого РОССПЭНом в последние годы. Плотников анализирует работу главного публикатора Шпета Т. Г. Щедриной, приходя к неутешительным выводам: работа выполнена небрежно, а эдиционная составляющая шпетовского собрания сочинений не выдерживает никакой критики.

Что ж, печально. Приведенные в статье примеры в обратном никак не убеждают.
Но при этом нельзя не признать, что ей был проделан просто колоссальный труд по выявлению и систематизации рукописей Шпета, находящихся в разных архивах и библиотеках: сложно представить, что это было выполнено фактически одним человеком.

Я помню Татьяну Геннадьевну по РГАЛИ – она работала как с архивом самого Шпета, так и с материалами из фондов ГАХН, Мстиславского, Лидина  и многих других. Мне она показалась очень вдумчивой и серьезной. В РГАЛИ она часто приходила не одна, а вместе с очень пожилой худощавой женщиной в сильных очках. Марина Густавовна Шторх – так звали пожилую исследовательницу. Это была дочь Густава Шпета, хранительница его наследия. Она немного рассказывала мне и моему другу Д. о своем знаменитом отце, и этого я, конечно, не забуду.

Здесь и здесь – аудиозапись воспоминаний Марины Густавовны в двух частях (в том числе о знакомстве Шпета с Гуссерлем), сделанная её друзьями.