“Siena: the Rise of Painting” (a few photos)

I was lucky enough to take a few photos inside the exhibition, and despite the poor quality one still could appreciate the utter splendour of the paintings, frescos and sculptures.

“Siena: the Rise of Painting” (The National Gallery)

Before meeting with our friends, we had some time to finally attend a much anticipated exhibition that is still going on* at the National Gallery, “Siena: the Rise of Painting”: it was, without a doubt, absolutely splendid.

The exhibition covers one of my most beloved periods in Italian art, and mediaeval art in particular, the Trecento, when the traces of the mighty Byzantium empire are fading, starting to form what we call now a Western art canon. Duccio di Buoninsegna, the founder of the Sienese school, was the one who made— and established—that unmistakable golden hue on tempera to look simultaneously divine and vigorously alive; his apprentices and followers, Simone Martini (the one whom Petrarch asked to create the portrait of his Muse, Laura), the Lorenzetti brothers and others, continued and developed his art ethos.

Commedia dell’arte on the walls (En)

When three years ago I was buying a few posters and cards at “Signum Firenze,” which is (still, I hope) located on Lungarno degli Archibusieri near Ponte Vecchio, I kept in mind that I might use them as the best ever reminders of our visit to Florence. And so I did: an Art Deco poster “Firenze” was put on the corridor wall, while Pinocchio and La Fata dai Capelli Turchini found their forever home in L.’s home office.

But several others had been left aside for the best time, and today it has finally come: all the Commedia dell’arte characters, Arleguine and Arlechino, Polliciniella and Brighella, were framed and went to the front room; all my original gouache paintings from St Petersburg now hang together for good.

Флорентийские tutti quаnti: ч. 7 (Уффици: фотографии)

К предыдущему запощу только маленькую толику фотографий из Уффици (надеюсь, однажды дойдут руки разобрать все те сотни снимков, которые там были сделаны):

Флорентийские tutti quаnti: ч. 7 (Уффици)

Все-таки прав был Блок, написавший матери из путешествия по Италии сразу же по приезде во Флоренцию с ЛДМ: «Здесь нужно остановиться не меньше, чем на две недели». По факту, как известно, Флоренция вызвала у него резкое отторжение в пику Сполето и Равенне, но возможность сосредоточиться хотя бы на абрисе главных черт была уловлена Блоком идеально.

То же и с Уффици. 

Главные потрясения дня — Фра Филиппо Липпи и Фра Беато Анджелико: в очаровании ими нет никакой оригинальности, зато есть общность всечеловеческого принятия и восхищенного отклика на гармонию. Фра Филиппо прозрачен до сияния, Фра Анджелико резок божественной синевой. Снова прав Блок в эпитафии Липпи:

Душу умел я вдохнуть искусными пальцами в краски,

Набожных души умел — голосом бога смутить.

Даже природа сама, на мои заглядевшись созданья,

Принуждена меня звать мастером равным себе.

«Весна» и «Венера» Боттичелли — буквальное воплощение райской красоты, описанной флорентийцем Данте в третьей части «Божественной Комедии» — да, движет солнце и светила, да, безусловна непререкаемой очевидностью. Боттичеллиевское «Благовещение» с испуганной Девой — и ее же образ рядом, уже умиротворенный, с Предвечным Младенцем на руках — библейская история на повороте к Пресуществлению.

Флорентийские tutti quanti: ч. 6

Перед постом с высокой эстетикой из Уффици нужно сделать передышку. И снова национальные типажи:

- пожилой (почтенный эвфемизм глубокой старости «за восемьдесят пять») синьор в отлично подогнанном по фигуре пиджаке цвета электрик с золотыми пуговицами, что твой китель капитана самых дальних плаваний из плутовских историй, золотым браслетом и перстнем, тоже, конечно же, золотым, с ярко-зеленым камнем (привет, Никсон и Тереза Бэнкс), в белых брюках и ботинках из светломолочной кожи — говорит по древней нокии и в нее же смеется;

- могучая флорентийка (увеличенная модель Лемпиковой девы в масштабе 2:1) красит губы в мадженту, не глядя в зеркальце, обводит их щедрым кругом — и очерчивает верный рисунок;

- дядька набирает текст сообщения в телефоне и мчится, окаянный, на мотороллере, руки на экране, сердца прохожих в пятках, лицо загорелой бабки в окне — невозмутимая луна.

...Не удержались и купили в какой-то туристической забегаловке с претензией два подписанных принта с Пиноккио — маленькие карточки на шершавой бумаге.

Флорентийские tutti quanti: ч. 5 (Капаниле ди Дуомо: фотографии)

И фото к предыдущему посту:

Флорентийские tutti quanti: ч. 5 (Капаниле ди Дуомо)

После посещения Баптистерия снова безотчетно бродили вчера по флорентийским переулкам: здесь ощутимо похолодало, стал накрапывать дождь, и мы поминутно прятались под узкими козырьками подъездов. Вспомнилось брюзжащее розановское:

«Вышел на улицу, как вдруг назойловый дождик заставил прохожих искать убежище в барах и магазинах, под крышами горделивых дворцов, окружающих собор. Я направился по Via Calzajuoli в сторону площади Синьории. Навстречу прошел fiacre с веттурино и улыбающейся семьей северных белокурых краснорожих туристов... Статуи вокруг здания церкви Orsanmichele напомнили мне о корпорациях и о трудолюбивой душе города. Христос и Фома неверующий... Грустно вспомнил о давно закрытых лавках и молчаливо оглядел заменившие их многочисленные магазины международных сетей...». 

Встряхнулись и поднялись на Кампаниле ди Дуомо — четыреста ступенек вверх с остановками (не хватает дыхания, но вежливо уступаешь место уже побывавшим наверху; очень беременная барышня улыбается, машет рукой и говорит на vocal fry: “It’s not too bad, don’t ya worry”, и становится неловко за свой придушенный голос). Чем выше поднимаемся, тем светлее становится: в конце обозреваем охристую Флоренцию сквозь разорванные солнцем облака.

Флорентийские tutti quanti: ч. 4 (фотографии из Museo Dell'opera del Duomo)

Как и обещала, визуал из музея к предыдущему посту:

Флорентийские tutti quanti: ч. 4

Вообще-то, главной целью посещения музея была микеланджеловская Пьета, но Флоренция снова все изменила. Сильнейшие впечатления сегодняшнего дня после фресок Баптистерия — или, может быть, уместнее уже говорить об оттисках впечатлений, когда ни мозг, ни воображение уже не справляются с объемами эстетических задач, — абсолютно современный и совершенно пазолиниевский Христос из «Евангелия от Матфея», благословляющий Спаситель Тино ди Камаино из двадцатых годов четырнадцатого века; скульптуры Донателло, и особенно его Авраам, почти принёсший в жертву смирившегося со всем, но все же так естественно, и мучительно, и страшно сжавшегося Исаака; флорентийские мастера раннего кватроченто с их жемчужными евангелистами, святой великомученицей Катериной и ее житием и натуралистичным, но и полубесплотным святым Себастьяном; сохранившиеся инженерные чертежи нефа Дуомо и посмертная маска Бруннелески — и, наконец, сама Пьета, сумрачная, странная той завораживающей живостью, которая так редка даже в самых великих скульптурах, сильная током горестного движения к зрителю, в обратной перспективе от огромного и целостного к малому и несовершенному. 

Ещё столько всего впереди, а у меня в голове кружится бесконечный художественный калейдоскоп.

(Мобилография этого дня; фото из Museo Dell'opera del Duomo запощу отдельно)