К сожалению, у меня перед самым отъездом в Италию предательски сломался тачскрин в камере, и починить его уже не успели. Фото делаю через искатель (ну, то есть, по хорошему говоря, так и положено, но мне это ужасно неудобно, и что с дилетанта взять): оставить без внимания наш цветущий сад, в котором постепенно отходят нарциссы и вовсю буйствуют тюльпаны разных расцветок ( в т.ч. мои любимые черные), а еще сакура, я никак не могу.
Нацепила на стимпанкерский пиджак (который сюртук) винтажную брошку-паяца — получился орден финдесьекль первой степени.
***
Вербное Воскресенье сегодня в Кембридже выдалось солнечным, цветущим и летним (температура была +26), и от мобилографии удержаться, в общем, было невозможно. (плюс еще несколько мобилофоток, снятых во время BASEES, т.е. неделю назад; да-да, о конфе напишу, но позже).
По фейсбученьке опять пошла волна постов с упоминаниями «страшных британок» и вздохами о незавидной судьбе британских мужчин, снабженными, как обычно, фотографиями веселых и славных женщин в забавных шляпках со скачек. Наряду с «голубыми проститутскими тенями туристок из Восточной Европы» и «когда слышу наших, сразу перехожу на английский, потому что говорю без акцента на Received Pronunciation с рождения» этот стереотип — один их самых идиотских: мало того, что он совершенно не соответствует действительности (впрочем, обличителям-то на это плевать: им важна не достоверность, а «чувство глубокого удовлетворения» то ли собой, то ли «нашим кругом» — тут, как говорится, могут быть варианты), а еще и многое выдает о повторяющем несмешной гэг, и это «многое» выглядит нелицеприятным. Оно конечно, можно не обращать внимания, закрыть пост, чтоб не лез в глаза — ну, или, как вариант, ввязаться в бесплодную и скучную дискуссию с предсказуемыми последствиями (но где ж взять столько времени и желания спорить на дурацкую тему), но не буду делать ни то и ни другое, а «просто оставлю это здесь». Короче, не уподобляйтесь: люди везде живут примерно одинаково привлекательные, и разговоры об избыточной красоте какой-то одной группы населения перед другой выглядят пошло.
Все-таки забавно, что предпосылкой к созданию одного из самых изысканных балетов ХХ века стало посещение Баланчиным ювелирного магазина Van Cleef на Пятой авеню (кажется, там): история (или городская легенда, хотя, в сущности, какое это для зрителей имеет значение) гласит, что блеск и переливы тамошних драгоценностей сподвигли маэстро к созданию балета с одноименным названием, ну а в апрельском номере “Time” 1967 года появилась кажущаяся теперь по меньшей мере неловкой — и невинной в этой неловкости — фраза «Пока большинства посетителей магазина Van Cleef& Arpels опустошают свои банковские счета, балетмейстер Баланчин [в пику разоренью?] творит драгоценный балет».
Апокрифический сюжет о создании балета дополняется баланчинским отрицанием — нет, «Драгоценности» никакого отношения к ювелирным работам не имеют, вдохновился и назвал абстрактную штуку так, как душа пожелала, — и все-таки понятно, что балетный триптих — оммаж ослепительному блеску украшений, и вполне прямой, даже не метафорический.
У не любимого мной Адорно в “Minima Moralia” нашелся занятный отрывок (наверняка есть профессиональынй перевод, но мне лень гуглить): «Внутреннее сентиментальное и анахроническое цепляется за субъективность, и не имеет никакого значения при этом, насколько обострена внутренняя же критичность: в этом есть что-то от причитаний о мире, который не отвергается во имя благих намерений, но из-за того, что скорбящий субъект таит в себе угрозу ожесточения на бытие «здесь-и-сейчас» [Sosein], он тем самым снова и снова реализует закон развертывания путей мира. Верность своему собственному состоянию сознания и опыта вечно рискует впасть в искушение неверностью, отрицая озарение, которое выходит за рамки индивидуации [индивидуума], и называя ее [неверность] по имени».
Все так: в сентиментальности много опасного — неверной шаткости, которая, зайди она далеко, уведет от целеполагания, ощущаемого как необходимое, в кривоватое старое «я». Не надо.
Я очень устала за последние дни — перенервничала из-за Пикола (носили его к вету, в моче обнаружили кровь), он провел в клинике весь день до семи вечера, слава Богу, плохие прогнозы не подтвердились, но вет попросила нас следить за его диетой построже и беречь от стрессов (как выяснилось, кровь может быть реакцией на сильное душевное потрясение и просто шум и резкие звуки, когда вокруг много незнакомых людей). В общем, будем беречь котиньку.
На фейсбуке, как обычно, меряются пиписьками — количеством опубликованного, ведут бесконечные онтологические и гносеологические дискуссии, а мне бы в своем книжном потоке разобраться, на «вставить пять копеек» в промыслительные диспуты не хватает сил, да и желания особого уже нет. В общем, работать и работать.
Показала Л. советскую версию «Тома и Джерри» (aka «Ну, погоди!»).
Л. терпеливо ждал котов и мышей, а когда на экране появились главные герои, с удивлением спросил, «почему на собаке розовая майка и она курит». «Вот кролик, видимо, профессиональный спортсмен», — с удовлетворением добавил он.
Его также удивили «животные-collective farmers» (козел у колодца, пес с берданкой) и «советская народная музыка». Но в целом, ему понравилось.
Тарковскому 85 сегодня. Нет и, наверное, больше не будет для меня ни одного режиссера, который воспринимался бы настолько своим — до такой степени, что каждый последующий кадр в его фильмах не только предвкушаешь, но и предвидишь. Я люблю все его фильмы с разной степенью вовлеченности, но так сложилось, что «Солярис» сопровождал меня с самого глубокого детства, когда я впервые посмотрела его с родителями, потом, через школу и университет, дальше, в Москве, и уже здесь, в Кембридже. Крис, его бумаги (среди их вороха он находит свой старый диплом, казавшийся талантливым когда-то), его отношения с отцом («Крыс, ты идешь?..» — говорит Гринько, и мне тепло от его украинского говора, потому что я слышу деда), его мучительная любовь к Хари, его память и сны — это все как будто бы и обо мне тоже, хоть я и живу свою собственную жизнь.
Сцена с Бертоном, где ученый, герой Юлиана Семенова, скептически, но и деликатно разводит руками — но на вашей пленке ничего нет, там же одни облака, вы сняли одни облака — она про разлад и невозможность объяснить, казалось бы, очевидные для тебя вещи другим, и про внутренний конфликт, который вряд ли можно погасить, даже улетев на планету Солярис. Ну, разве что, если в шкафу будет храниться изобретение Гебаряна — тонкие полоски бумаги, наклеенные на фен, и их шум и шелест напоминает о дожде на земле, как если вдруг тебе снова мало лет, и ты бежишь к родителям, и припадаешь к их коленям, и обнимаешь, и они тебя держат и никуда не отпускают.
Monday, 3 April 2017
Петербург — один из самых прекрасных и драгоценных для меня городов на земле, он всегда был местом счастья и силы. Сейчас город в страшной беде. Дорогие петербуржцы, мои любимые друзья и коллеги, я с вами, люблю вас и скорблю. Царствие небесное всем погибшим, скорейшего и полного выздоровления всем пострадавшим, сил всем горожанам.
Конференция закончилась, подробный апдейт напишу (если хватит сил) попозже, а пока телетайп: все прошло относительно неплохо и даже хорошо, я выступила с докладом, который уже традиционно получился длиннее положенного (снова сокращала на ходу), в очередной раз подвела флешка, на которой была записана презентация — кажется, это становится доброй традицией, поэтому, уже предчувствуя недоброе, послала себе картинки на почту, чем и спаслась; пообщалась с кучей народу, приезжали гости, время пролетело незаметно, стояли отличные погоды, впервые за все годы участия согласилась пойти на конференционный ужин и взяла с собой Л. — в общем, будет что вспомнить.
Да, текст на Академии уже выложила, и найти его можно тут.
Ну а мне пора писать новые работы, заниматься ГФЛ и серьезно готовиться к июльскому ивенту.
