Текущее: завтра в Ланкашир

Все-таки моя рассеянность точно когда-нибудь приведет меня в Патагонию, как несчастного Паганеля. Как уже упоминала раньше, завтра я должна поехать в Ланкашир по приглашению заведующей Slavonic Department Оли Табачниковой, чтобы прочесть открытую лекцию для тамошних студентов о русских переводах Алисы. До последнего момента я была уверена, что еду в Ланкастер, ведь там же университет Ланкастера (что логично): я тщательно планировала маршрут, подбирала поезда, серфила по сайту National Rail, беспокоилась о наводнении (в Ланкастере дела обстоят в этом смысле не слишком хорошо: многие здания подтопило) — и что же, спрашивается? А то, что я болван: по счастливой случайности я решила проверить присланную Олей программу, чтобы выяснить название аудитории, в которой пройдет лекция. И тут до меня дошло, что выступать-то я должна в Центральном университете Ланкашира, а не в университете Ланкастера, и этот самый Центральный университет находится — внимание! — в Престоне, который, конечно, тоже в ланкашире, но от Ланкастера все ж находится на приличном расстоянии! Вот был бы номер, если бы я завтра заявилась в Ланкастер в полной уверенности, что меня все ждут, а!.. В общем, улей и сад, и хорошо, что все благополучно разрешилось, чорт побери, иначе сраму было бы... Я купила билеты туда и обратно (Кембридж-Престон) с пересадкой в Бирмингеме, и завтра в 10 отправлюсь в дорогу. И пусть все пройдет нормально.

Неностальгическое-2

Сижу сейчас с одним переводом, и неожиданно (как водится) вспомнила. После университета я устроилась на год работать в юридический лицей — собственно, это была обычная средняя школа, неплохая в целом, но и не сказать, чтоб лучшая в городе, просто директор всякими правдами-неправдами выбила ей новомодное название; параллельно я готовилась к поступлению в аспирантуру и к сдаче кандидатского минимума. В школе меня загрузили по полной программе — пять дней в неделю по шесть-семь уроков, даром, что без классного руководства (слава Богу), и четыре раза в неделю вечером я должна была ездить в свой университет на занятия по философии, английскому и информатике (ага, мы сдавали и ее тоже). И школа, в которой я работала, и мой университет находились довольно далеко от моего района, поэтому меня выручали, как обычно, электрички, но вот с уроков на занятия в универ мне нужно было ездить или на троллейбусе, или на трамвае (маршрутки по этой дороге запустили чуть позже, к сожалению), поэтому на лекции по философии я неизменно опаздывала минут на пять, иногда на две-три; английский с информатикой начинались позже, и с ними проблем не возникало — ну, кроме, разве что, того, что домой я приезжала в итоге уже около одиннадцати, проверяла тетради, ложилась спать где-то в час ночи и в шесть уже была на ногах, чтобы успеть на нужную мне электричку, идущую в центр (теперь я понимаю, что такой сумасшедший график я выдерживала исключительно по молодости). 

Ну так вот.

Nothings and triviality

Заметила одну особенность: когда кот всласть набегается по каким-то сомнительным местам (скорее всего, по задворкам расположенной неподалеку индийской ресторации) и от него начинает явно попахивать, он становится чрезвычайно ласковым и проявляет известную настойчивость в попытках поцеловаться. После этого источник амбре удачно маршрутизируется по всей окружающей реальности, данной нам в обонянии.

Декабрьские садовые хроники

Посадили сегодня 39 тюльпанов в палисаднике: из них 20 мелких луковиц (дикие остроконечные тюльпаны) посадила я, остальные крупные достались Л. Осталась 21 тюльпанная луковица на следующие выходные. За последний месяц в саду и палисаднике высадили всего 90 крупных и мелких нарциссов, плюс 150 тюльпанов (это если считать вместе с оставшимися, пока еще не посаженными). Посмотрим, как они зацветут в следующем году.

...Пока копались в земле, я ходила по ней босиком. Вот такая суровая кембриджская зима, да.

Motto выходного дня

Сегодня снова ходили на кембриджскую зимнюю ярмарку, где выступали скоморохи (плясали Моррис — почти как в «Симфонии» Белого, «...и здесь плясали танец козловак»), на каждом углу стояли кадушки и чаны с глинтвейном, подносы с минс паями и пудингами; двери всех антикварных лавок были распахнуты, и в одной из них, той самой, в которой нашла изящное эдвардианское издание «Катрионы» наткнулась на огромный обшарпанный викторианский фотоальбом. Медная застежка его была сломана и оторвана, но твердая кожаная обложка с потускневшим золотым тиснением отлично сохранилась: предвкушая удачу, развернула альбом на середине — он был абсолютно пуст, только зияли фигурные вырезы для плотных фотокарточек на толстом картоне, украшенном зверями и птицами. Отложила в сторону, не купила, а теперь стоит перед глазами, как будто ждет, что мысленно заполню все провалы, впадины и пустоты какими-нибудь изображениями. Потерялась.

Опять вспомнила почему-то (один их лучших зачинов в мировой литературе прошлого века): “When Randolph Carter was thirty he lost the key of the gate of dreams.”

«Когда Рэндольфу Картеру исполнилось тридцать, он потерял ключи от ворот своих снов».

Текущее

Вчера мы снова были на Рождественском бал в St Ives, где отрабатывали новый поворот в фокстроте и пытались танцевать только что выученную рутину в танго; получалось с переменным успехом, но сил что-то писать после уже никаких не осталось.

Сегодня я уже точно выяснила, что через неделю, точнее, 10 декабря, еду в Ланкастер (город алой розы, между прочим!) выступать с открытой лекцией по русским переводам Алисы — надеюсь заодно и город посмотреть, если получится.

...Я как-то здорово устала за эти дни — даже уроки сегодня провела на автопилоте, поэтому никаких зернистых мыслей в голове не роится. Оставлю их на завтра, а сейчас спать, спать.

Мемуарное (неностальгическое)

Вспомнила почему-то сейчас особенную категорию архивных посетителей — всегда немного барственных, хорошо и неброско одетых, конечно же, серьезных исследователей, которые имели обыкновение приходить в архив ровно за пять минут до закрытия читального зала — всегда неспешно и обстоятельно раздевались в гардеробе, тщательно отряхивая дорогие пальто от снега (если на дворе стояла зима), затем останавливались в дверях и с порога объявляли: «Здравствуйте, голубчики, давно не виделись! А вот возьмите-ка у меня заказ из фонда имярека на двадцать единиц хранения. Исполнить нужно на завтра, да-с, премного обяжете, милейшие. И откопировать сто сорок страниц не забудьте». Все объяснения по поводу архивных правил о том, что заказы исполняются в течение трех дней в лучшем случае, а из-за наплыва исследователей, возможно, придется подождать и неделю, и в этом нет вины архивных работников, а причина — в больших объемах документов, которые нужно успеть подготовить за короткие сроки для множества людей, включая иногородних — все это самым невинным образом игнорировалось, и посетитель со снисходительной улыбкой кивал и добавлял в конце: «Ну что ж поделать, дражайшие, а мне-то ведь нужно».

Вот таким выдался первый день зимы, да.

Совершенно случайно узнала, что мрачноватая квакерская церковь вниз по Черри Хинтон, долгое время пустовавшая, обрела нового владельца: им стала Греческая Православная церковь. Проходила мимо и увидела, что дорожка к воротам наконец-то расчищена, все сорняки прополоты, а на доске объявлений в кои-то веки появилась новая запись: “Archdiocese of Thyateira & Great Britain Greek Orthodox Church of St. Athanasios”. Показалось, что в обычной викторианской постройке как-то незаметно и быстро проступили византийские черты — то ли из-за надписей на греческом, дублирующих английский текст в объявлении, то ли из-за тусклой лампады, которую было видно через полуоткрытую дверь.

Новые сокровища c Vintage Fair: Пьеро, цветы и камеи

В воскресенье побывала на очередной винтажной ярмарке (предыдущие сокровища я постила в прошлые годы, среди них, к примеру, номер Elle за 1946 г., тунисские браслеты, сработанные в 20-е гг. — «флэпперская радость» и проч.). Мой очередной улов — три старинные (ну, может, и просто старые, но какая разница?) броши: первая и пока что самая любимая — Пьеро, сидящий на ремне (а кажется, будто на Луне), а может, вовсе даже и не Пьеро, а Лепрекон, или, как предположил прекрасный друг ЖИЛ, Пьеро, который постепенно превращается в Пиноккио (первая стадия трансформации, когда есть ощущение, что внутренний Пиноккио уже выбрался наружу, а нос еще не вырос). В общем, Пьеро и все его субличности. Эта брошка самая старая: по словам тетеньки, которая их продавала, она была изготовлена где-то в середине 30-х, что вполне вероятно.